Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Матушку мою вы, понятно, знаете, — продолжал Гриша, — она вашу поликлинику отделывала. Сто сорок шесть женщин сейчас у нее. На доску Почета ее и в прошлом году перед маем повесили. Она строгая, у нее все бабы по струнке ходят, но она добрая. «Ладно, — сказала, — Василий, сделаем тебе смотрины. Только ты сначала устройся на работу. Пропишем тебя в общежитии, а жить будешь у меня пока. Как начнешь работать, так и невеста будет». А я ему утром говорю: «Васька, пошли сегодня в гости к одному человеку. Дочка у него — во!..»

Знаете, доктор, мне просто весело было. У Васьки костюм есть выходной. Нарядились мы с ним после работы. Я и забыл предупредить по телефону Вадима Семеновича. Нагрянули к нему. И что ж вы думаете? На пятый день Васька женился. Вадим Семенович выбил для себя однокомнатную квартиру. Двухкомнатную свою оставил молодым, а для меня он теперь не только шифер, а и шиферные гвозди в любой момент достанет. Шиферный-то завод тоже по разнарядке получает гвозди, понимаете? Ежели какие-то особые далекие заказчики по разнарядке получают от них шифер, то непременно завод должен в комплекте и гвозди представить. И на складе гвозди завсегда лежат. И Вадим Семенович хоть сию минуту все отпустит. Никто не получит: нету — и все. Хоть сто двадцать бумаг с печатями представляй. А я получу…

2

Врач закурил. Пациент отказался от предложенных «Столичных», закурил свою «Аврору». Пояснил, что, кроме «Авроры» и «Беломора», он ничего не курит, ибо при перемене табака у него почему-то болит голова, начинается кашель.

Врач сидел, закинув ногу на ногу. Взглянув на часы, он подумал, что хорошо сделал, не вызвав на сегодня еще пациентов. И вообще, кажется, день выдался спокойный и даже вроде приятный. Он ожидал, что явится субъект с бегающими глазами, с дрожащими пальцами. Будет то и дело вскрикивать, вскакивать, бегать по кабинету, обвиняя какого-то Сидорова или Сидорову, жену или детей. В письме-заявке на прием Григорий Седых написал так: «Прошу принять меня на прием в любой день и в любое время и выслушать для взаимодействия, так как я один никак не могу определиться в жизни при новом шаге в нее, а соседи, товарищи и даже родная матушка твердого совета дать мне не смогут, а мне надо узнать только о том, каким образом сделаться в жизни более спокойным и угрюмым человеком».

Врач несколько раз прочел просьбу, суть ее не усвоил. Теперь, слушая пациента, он порой стискивал зубы, гасил улыбку. Но чего именно хочет этот симпатичный и вроде бы откровенный парень, понять не мог. Он привык к тому, что с первых же слов пациента улавливал что к чему и начинал мысленно готовить совет. Тем более первую беседу он всегда записывал на магнитофон. Потом прослушивал ее, размышлял. И теперь магнитофон был включен.

Врачу Помяткову было двадцать девять лет. Он знал два иностранных языка, английский и немецкий, бывал за границей, слушал там лекции знаменитых профессоров по психоанализу. Был кандидатом наук. Сюда, в молодой промышленный город, он приехал на три года. Он работал над диссертацией на тему «Психологическая несовместимость как явление социальной апробации».

Седых рассказал, как он через Вадима Семеновича познакомился с мастером бетонного и растворного узлов. Оказалось, этот мастер Беляков живет в соседнем доме. Но Гриша как-то не замечал Белякова.

— Он невидный такой из себя, знаете, меньше меня ростом. И хоть дождь на дворе, хоть солнце, Беляков в плаще ходит, и капюшон всегда поднят. На работе он крикливый, но дома тихий. Знаете, жена держит его сурово. А он любит выпить. Пьяным не бывает, его уважают, но выпить любит. А где ему, бедному, взять? Он до получки и перехватывает, знаете, по трешке, по пятерке — в получку рассчитается со всеми. Я ему всегда даю. У нас телефон в квартире, для матушки поставили — ее, бывает, и среди ночи на объекты с постели подымают. Вот Беляков позвонит, попадет на меня и скажет: «Гриша, пять надо», Я ему и вынесу, А через Василия этого самого, которого я, выходит, женил, шоферня, то же самое, всегда у меня под рукой. Другой прораб бьется, бьется — просит, скажем, пару самосвалов на ночь или на вечер. А машины все распределены, начальство ничего поделать не может. А я, знаете, хоть вот сейчас позвоню — и машина будет. Понимаете? И всюду так… Ольга-то у Василия на мебельном работает. Вот поднялся шум: нет обрезной сороковки на полы! Нет шпунтовой! Лесозавод на ремонте, пилы полетели, вал какой-то лопнул. Мастер наш, Сафонов, бежит к нам в бригаду, он институт кончил: «Гриша, добудь на мебельном кубов шесть обрезной, а то ведь горим!» Я на мебельный — так и так; ежели на месте у них нет, сейчас махнем на ихнюю базу в Волицкое, а там завсегда лесоматериалы в запасе. И какой предмет надо достать — я, доктор, знаю, где он может лежать. Скажем, вот стекло. У нас поблизости и завода стекольного нет, поставляют его из-под Ленинграда, с Сарычевского завода. Где взять его, коль нет на складе технического снабжения? Где? Вот скажите — где?

Врач рассмеялся.

— Не знаю, Гриша, — сказал он. Достал из стола бутылку пива и два стакана.

В столе у врача хранились кое-какие припасы. Случалось, приходили такие пациенты, которых решительно невозможно было разговорить. Тогда психиатр прибегал к общеизвестному средству.

Врач и пациент отхлебнули пива.

— И никто сейчас на стройке пока не знает. А я знаю: в Померковском сельпо, в десяти километрах от нас. Тамошний совхоз начал строить теплицы, инкубатор и эти самые, как их… забыл… ах ты, господи, вот уже память отшибло! Да название вроде вашего, вроде медицинского… — Гриша закрыл глаза и прикрыл их ладонью левой руки. — Глюкозный завод! — вдруг выкрикнул он, вскакивая, и сел снова. — Глюкозу какую-то для скота хотят изготовлять. Им завезли уже девять вагонов стекла по сквозной разнарядке — это значит, по указанию из Москвы. Без единой задержки. А у них, понимаете, еще и фундаменты не готовы. Приезжай к ним, они отпустят в долг. Потому как, едва начнут строить, двадцать раз приедут в трест с поклоном. Понимаете?

Врач кивал.

— Вот и выходит, доктор, что я такой работы не боюсь. Я все знаю. Или вот еще: сдавали мы гараж мебельного.